Омут

Омут

Однажды, ещё в бытность мою инженером в Денинградском Областном Управлении Связи, довелось мне подолгу проживать в стариннейших, истинно русских, местах – в Лужском районе Ленинградской области, где проводились испытания аппаратуры для подземной кабельной линии. На моё счастье, все участники нашей группы испытателей единодушо предпочли сомнительные прелести заправленных простынями коек районой гостиницы, немудреного меню местной столовки и, конечно, кино и танцев по вечерам, предоставив мне глухоту деревенской жизни в деревне Волошово, в пятидесяти километрах от Луги. Мой добровольный отказ от «комфорта цивилизации» мои друзья сочли чуть ли не за подвиг во имя прогресса – таковы были у них представления о мире и его сравнительных ценностях. Я же наслаждался полной свободой пока мои друзья обламывали свои бока в тесном кузове вездехода ГАЗ-63 по дороге на работу и назад. Собственно дороги в прямом смысле этого слова тогда не было, а было просто место для перемещения, постоянно размываемое дождями и разпахиваемое гусеницами танков, ибо дорога проходила по краю одного из самых больших и самого старого в России артеллерийского полигона, Бог знает сколько всего повидавшего на своем долгом и очень шумном веку.

Его рождение было отмечено бронзовым громом колоколов, перелитых в пушки, добывших попеду над шведами. Со временем благородная бронза уступила дорогу черному металлу, когда чугунные, а затем стальные детища императорских оружейных заводов именно здесь, под Лугой, обучались тому безаппеляционному языку, на котором Россия привыкла разговаривать со своими соседями на Висле и за Дунаем, в Севастополе и далёкой Амгуни, среди сухой верблюжей колючки Красноводской пустыни и в буйных зарослях гаоляна под Мукденом. На исходе своего победоносного, но недальновидного века полигон выучил знаменитую трехдюймовую полевую пушку выпахивать к чёртовой матери серый окопный мусор. Ту самую трёхдюймовку, что пережила со славой двух императоров и три Революции! Да и в тот год, о котором я рассказываю, не угомонившийся ещё ветеран время от времени напоминал о себе глухим громыханием далёких разрывов, ворчанием моторов, да выдернутым напрочь кабелем, некстате подцепленным из неглубокого песка гусеницами тягача или танка.

А, впрочем, почему же некстати? Я и мои друзья сделали свой выбор: пока они до пяти-шести часов в день проходили пытку дорогой, я наслаждался полной свободой и проводил время то с книгой, то с ружьём или удочкой, шатаясь по окрестным лесам и болотам. Я и мои друзья сочувствовали друг друг: я их ежедневной пытке, они – моей затянувшейся «ссылке», настойчиво предлагая мне хотя бы временную замену. Я «мужественно» отказывался и провёл в состоянии полного счастия около полугода, с первых чисел мая, когда листва берёз не потеряла ещё свою тонкую нежность, а по чернеющим огородам ещё гуляли грачи и только начинали сажать картошку, и до самой поздней облетающей осени. Так что выдернутый кабель оборачивался для всех нас дополнительным даром свободы от кабеля.

Трасса кабеля начиналась в самой Луге, в здании городского узла связи. Проплутав в лабиринтах улиц, натянутой струной просекла она пригородные поля и… пошла-побежала дальше, под песчаными дюнами полигона, поросшими чистейшими сосновыми борами. В них-то, у самого полигона, в многочисленных санаторих и домах отдыха, вот уже более ста лет латают свои прохудившиеся легкие обитатели северной столицы. И, представте себе, зачастую вылечиваются они одним только здешним воздухом!

Вдоль трассы надо было трястись где по просёлку, почти незаметному от многолетней заброшенности, а где и просто напрямик, потискиваясь меж рыжих стволов сосен то по мягко шуршащему покрову летошной хвои, то дробно пересчитывая ребра оголённых корневищ. Колея наша порою проползала по ветхим мосткам, переброшенных через неспешные лесные речки, а иной раз и прямо по галечнику, и только под самый конец трасса резво выбегала на широкий простор пологих увалов, на которых после тесноты леса если и осталось что-либо вертикальное, то разве что длинные шеи колодезных журавлей да телеграфные столбы. Электрических тогда ещё не было. На ближнем к бору увале размахом в добрую полсотню изб, протянулось вдоль бывшего почтового тракта село Волошово.